I. ПУБЛИКАЦИИ В ИНТЕРНЕТЕ:

I.1. ПРЕПОДОБНЫЙ СИЛУАН АФОНСКИЙ [Краткое жизнеописание]



       + + +


ПРЕПОДОБНЫЙ СИЛУАН АФОНСКИЙ [Краткое жизнеописание]

http://www.ioann.ru/ioann/index.htm


Формуляр Монастыря говорит о нем следующее: Схимонах Отец Силуан, мирское 
имя - Семен Иванович Антонов, крестьянин Тамбовской губернии, Лебединского 
уезда, Шовской волости и села. Родился в 1866 г.; на Афон приехал в 1892 г., в 
мантию пострижен в 1896 г.; в схиму - в 1911. Послушания проходил: на Мельнице, 
на Каламарейском метохе (владение Монастыря вне Афона), в Старом Нагорном 
Русике, в Экономии. Скончался 11/24 сентября 1938 года… 

Молодой, красивый, сильный, а к тому времени уже и зажиточный, Семен 
наслаждался жизнью. В селе его любили за хороший миролюбивый и веселый 
характер, а девки смотрели на него, как на завидного жениха. Сам он увлекся 
одною из них, и прежде чем был поставлен вопрос о свадьбе, в поздний вечерний 
час с ними произошло "обычное". Замечательно при этом, что на следующий день 
утром, когда он работал с отцом, тот тихо сказал ему: "Сынок, где ты был вчера, 
болело сердце мое". Эти кроткие слова отца запали в душу Семена, и позднее, 
вспоминая его, Старец говорил: "Я в меру отца моего не пришел. Он был совсем 
неграмотный, и даже "Отче наш" читал с ошибкой, говорил "днесть" вместо 
"днесь", заучил в церкви по слуху, но был кроткий и мудрый человек".

У них была большая семья: отец, мать, пять братьев-сыновей и две дочери. Жили 
они вместе и дружно. Взрослые братья работали с отцом. Однажды, во время 
жатвы, Семену пришлось готовить в поле обед, была пятница, забыв об этом, он 
наварил свинины, и все ели. Прошло полгода с того дня, уже зимою, в какой-то 
праздник, отец говорит Семену с мягкой улыбкой: 

- Сынок, помнишь, как ты в поле накормил меня свининой? А ведь была пятница; ты 
знаешь, я ел ее тогда как стерву. 

- Что же ты мне не сказал тогда? 

- Я, сынок, не хотел тебя смутить. 

Рассказывая подобные случаи из своей жизни в доме отца,

Старец добавлял: 

"Вот такого старца я хотел бы иметь: он никогда не раздражался, всегда был 
ровный и кроткий. Подумайте, полгода терпел, ждал удобной минуты, чтобы и 
поправить меня и не смутить". 


Старец Силуан был весьма большой физической силы…. …В праздники иногда ходил в 
трактир, были случаи, что он выпивал за один вечер "четверть" (3 литра) водки, но 
пьяным не бывал. 

Однажды в сильный мороз, ударивший после оттепели, сидел он на постоялом 
дворе. Один из постояльцев, переночевавший там, хотел возвращаться домой; 
пошел он запрячь свою лошадь, однако, скоро вернулся, говоря: 

- Беда! Нужно ехать, и не могу: лед обложил копыта лошади толстым слоем, и она 
от боли не дается отимть его. 

Семен говорит: 

- Пойдем, я тебе помогу. 

На конюшне он взял шею лошади около головы под мышку и говорит мужику: 
"Отбивай". Лошадь все время стояла не шелохнувшись; мужик отбил лед с копыт, 
запряг и уехал. Голыми руками Семен мог брать горячий чугун со щами и 
перенести его с плиты на стол, за которым обедала их артель. Ударом кулака он 
мог перебить довольно толстую доску. Он
подымал большие тяжести и обладал редкою выносливостью и в жару, и в холод; он 
мог есть очень помногу и много работать.


Но эта сила, которая позднее послужила ему для совершения многих 
исключительных подвигов, в то время была причиной его самого большого греха, за 
который он принес чрезвычайное покаяние. Однажды, в престольный праздник 
села, днем, когда почти все жители весело беседовали около своих изб, Семен с 
товарищем гулял по улице, играя на гармонике. Навстречу им шли два брата - 
сапожники села. Старший - человек огромного роста и силы, большой скандалист, 
был "навеселе". Когда они поравнялись, сапожник насмешливо стал отнимать 
гармошку у Семена; но он успел передать ее своему товарищу. Стоя против 
сапожника, Семен уговаривал его "проходить своей дорогой", но тот, намереваясь, 
по-видимому, показать свое превосходство над всеми парнями села в такой день, 
когда все девки были ни улице и со смехом наблюдали сцену, попер на Семена. И 
вот, как рассказывал об этом сам Старец: 

- Сначала я подумал уступить, но вдруг стало мне стыдно, что девки будут 
смеяться, и я сильно ударил его в грудь; он далеко отлетел от меня и грузно 
повалился навзничь посреди дороги; изо рта его потекла пена и кровь. Все 
испугались; испугался и я; думаю: убил. И так стою. В это время младший брат 
сапожника взял с земли большой булыжник и бросил в меня; я успел отвернуться; 
камень попал мне в спину, тогда я сказал ему: "Что же, ты хочешь, чтоб и тебе тоже 
было?", и двинулся на него, но он убежал. Долго пролежал сапожник на дороге; 
люди сбежались и помогали ему, омывали холодной водой. Прошло не меньше 
получаса прежде, чем он смог подняться, и его с трудом отвели домой. Месяца два 
oн проболел, но, к счастью, остался жив, мне же потом долго пришлось быть 
осторожным: братья сапожника со своими товарищами по вечерам с дубинами и 
ножами подстерегали меня в закоулках, но Бог сохранил меня… 


Однажды, после нецеломудренно проведенного времени, он задремал и в 
состоянии легкого сна увидел, что змия через рот проникла внутрь его. Он ощутил 
сильнейшее омерзение и проснулся. В это время он слышит слова: 

"Ты проглотил змию во сне, и тебе противно; так Мне нехорошо смотреть, что ты 
делаешь". 

Семен никого не видел; он слышал лишь произнесший эти слова голос, который по 
своей сладости и красоте был совершенно необычный. Действие, им 
произведенное, при всей своей тихости и сладости было потрясающим. По 
глубокому и несомненному убеждению Старца - то был голос Самой Богородицы. 
До конца своих дней он благодарил Божию Матерь, что Она не возгнушалась им, но 
Сама благоволила посетить его восставить от падения. Он говорил: "Теперь я вижу, 
как Господу и Божией Матери жалко народ. Подумайте, Божия Матерь пришла с 
небес вразумить меня-юношу во грехах". То, что он не удостоился видеть 
Владычицу, он приписывал нечистоте, в которой пребывал в тот момент….

Семен ощутил глубокий стыд за свое прошлое и начал горячо каяться перед Богом. 
Решение по окончании военной службы уйти в монастырь вернулось с умноженной 
силой. В нем проснулось острое чувство греха, и в силу этого изменилось 
отношение ко всему, что он видел жизни… 


Военную службу Семен отбывал в Петербурге, в Лейб-Гвардии, в Саперном 
Батальоне. Уйдя на службу с живой верой и глубоким покаянным чувством, он не 
переставал помнить о Боге.  В армии его очень любили, как солдата всегда 
исполнительного, спокойного, хорошего поведения, а товарищи, как верного и 
приятного друга; впрочем, это было нередким явлением в России, где солдаты 
жили очень по-братски.

Однажды под праздник, с тремя гвардейцами того же батальона он отправился в 
город. Зашли они в большой столичный трактир, где было много света и громко 
играла музыка; заказали ужин с водкой и весело беседовали. Семен больше 
молчал. Один из них спросил его: 

- Семен, ты все молчишь; о чем ты думаешь? 

- Я думаю: сидим мы сейчас в трактире, едим, пьем водку, слушаем музыку и 
веселимся, а на Афоне теперь творят бдение и всю ночь будут молиться; так вот - 
кто же из нас на Страшном Суде даст лучший ответ, они или мы? 

Тогда другой сказал: 

- Какой человек Семен! Мы слушаем музыку и веселимся, а он умом на Афоне и на 
Страшном Суде….


Однажды ходил он из Устижорского лагеря, где летом стоял их батальон, на почту в 
село Колпино, чтобы сделать перевод денег на Афон. На обратном пути, еще 
недалеко от Колпина, по дороге, прямо навстречу ему бежала большая бешеная 
собака; когда она совсем уже приблизилась и готова была броситься на него, он со 
страхом проговорил: 

"Господи, помилуй!" Лишь только произнес он эту короткую молитву, как какая-то 
сила сразу отбросила собаку в сторону, словно наткнулась она на что-то; обогнув 
Семена, она побежала в село, где причинила много вреда и людям и скоту…


На военной службе снова проявилась сила его совета и доброго влияния. Увидел он 
в помещении роты одного солдата, окончившего свой срок, сидящим печально, с 
опущенной головой, на своей койке. Семен подошел к нему и говорит: 

- Что ты печальный сидишь, а не радуешься, как другие, что окончил службу и 
теперь поедешь домой? 

- Я получил письмо от своих, - сказал солдат, - пишут, что жена моя родила за это 
время. Помолчав немного, качая головой, тихим голосом, в котором слышалась и 
скорбь, и обида, и озлобление, он проговорил: - Не знаю, что я с ней сделаю... Ох, 
боюсь!... Так что ехать домой не хочется.

Семен спокойно спросил: 

- А ты за это время сколько раз ходил в заведения? 

- Да, бывали случаи, - словно что-то вспоминая, ответил солдат. 

- Ты вот не мог утерпеть, - говорит ему Семен, - а ей, ты думаешь, легко было?... 
Тебе хорошо: ты мужчина, а она от одного раза родить может... Подумай, куда ты 
ходил! ... Ты перед ней больше виноват, чем она перед тобой... Ты прости ее... 
Приедешь домой, прими ребенка, как своего, и увидишь, что все будет хорошо... 

Прошло несколько месяцев. Семен получил благодарное письмо от того солдата, 
который описывал, что когда подъезжал он к дому, то отец и мать вышли ему 
навстречу "скучные", а жена робкая и смущенная стояла около самого дома с 
ребенком на руках. У него же на душе, с того момента, как поговорил с ним Семен 
в казарме, было легко; весело он поздоровался с родителями, весело подошел к 
жене, поцеловал ее, ребенка взял на руки, тоже поцеловал. Все повеселели, вошли 
в дом, а потом пошли по селу навещать родных и знакомых; и всюду он с ребенком 
на руках; у всех было хорошо на душе. И после они жили в мире….


Окончив свою службу в гвардии, Семен, незадолго до разъезда солдат его возраста 
по домам, вместе с ротным писарем поехал к Отцу Иоанну Кронштадтскому просить 
его молитв и благословения. Отца Иоанна в Кронштадте они не застали и решили 
оставить письма. Писарь стал выводить красивым почерком какое-то мудреное 
письмо, а Семен написал лишь несколько слов: 

"Батюшка, хочу пойти в монахи; помолитесь, чтобы мир меня не задержал". 

Возвратились они в Петербург в казармы, и, по словам Старца, уже на следующий 
день он почувствовал, что кругом него "гудит адское пламя". Покинув Петербург, 
Семен приехал домой и пробыл там всего одну неделю. Быстро собрали ему 
холсты и другие подарки для монастыря. Он попрощался со всеми и уехал на Афон. 
Но с того дня, как помолился о нем Отец Иоанн Кронштадтский, "адское пламя 
гудело" вокруг него не переставая, где бы он ни был: в поезде, в Одессе, на 
пароходе, и даже на Афоне в монастыре, в храме, повсюду… 


По афонским обычаям новоначальный послушник "брат Симеон" должен был 
провести несколько дней в полном покое, чтобы, вспомнив свои грехи за всю жизнь 
и изложив их письменно, исповедать духовнику. Испытываемое адское мучение 
породило в нем неудержимое горячее раскаяние. В таинстве покаяния он хотел 
освободить свою душу от всего, что тяготило ее, и потому с готовностью и великим 
страхом, ни в чем себя не оправдывая, исповедал все деяния своей жизни. 
Духовник сказал брату Симеону: 

"Ты исповедал грехи свои перед Богом, и знай, что они тебе все прощены... 
Отныне положим начало новой жизни... Иди с миром и радуйся, что Господь привел 
тебя в эту пристань спасения". 

Простая и верная душа брата Симеона, услышав от старца-духовника, что грехи ему 
все прощены, по слову его - "иди с миром и радуйся", - отдалась радости 
неопытный и наивный - он не знал еще, что подвижнику нужно воздержание и в 
радости, и потому сразу потерял то напряжение, в котором пребывала душа его 
после посещения Кронштадта. В последовавшем расслаблении он подвергся 
нападению блудной похоти и остановился на соблазнительных образах, которые 
рисовала ему страсть. Помысл говорил ему: "Иди в мир и женись". 

Что потерпел молодой послушник, оставаясь наедине, - мы не знаем. Когда он 
пошел исповедываться, то духовник сказал ему: 

"Помыслов никогда не принимай, а как только придет, сразу отгоняй". 

От неожиданного срыва, который постиг брата Симеона, душа его пришла в 
великий трепет. Ощутив страшную силу греха, он снова почувствовал себя в адском 
пламени и решил неотступно молиться, доколе Бог не помилует его….


"Падение" в помысле - отрезвило брата Симеона на всю жизнь. О степени этого 
отрезвления можно судить по тому, что с того дня, как сказал ему духовник: 
"помыслов никогда не
принимай", - он за 46 лет своего монашества не принял ни одного блудного 
помысла. То, чему многие годами не могут научиться, он усвоил после первого же 
урока, показав тем свою подлинную культуру и мудрость, по слову древних эллинов: 
мудрому мужу дважды согрешать не свойственно… 


Брат Симеон был терпеливый, незлобивый, поcлушливый; в Монастыре его любили 
и хвалили за исправную работу и хороший характер; и ему это было приятно. Стали 
тогда приходить к нему помыслы: "Ты живешь свято; покаялся; грехи тебе прощены; 
молишься непрестанно; послушание исполняешь хорошо". 


Проходили месяц за месяцем, а мучительность демонических нападений все 
возрастала. Душевные силы молодого послушника стали падать, и мужество его 
изнемогало; страх гибели и отчаяние - росли; ужас безнадежности все чаще и чаще 
овладевал всем его существом… Сидя у себя в келлии, в предвечернее время, 
подумал: "Бога умолить невозможно". С этой мыслью он почувствововал полную 
оставленность, и душа его погрузилась во мрак адского томления и тоски. В этом 
состоянии он пребывал около часа. 

В тот же день, во время вечерни, в церкви Святого Пророка Илии, что на мельнице, 
направо от царских врат, где находится местная икона Спасителя, он увидел живого 
Христа.


"Господь непостижимо явился" молодому послушнику, и все существо, и самое 
тело его исполнилось огнем благодати Святого Духа, тем огнем, который Господь 
низвел на землю Своим пришествием (Лк. 12, 49). 

От видения Симеон пришел в изнеможение, и Господь скрылся…


В момент явления ему Бога он всем своим существом был "извещен", что грехи 
ему прощены. Исчезло адское пламя, что гудело вокруг него; прекратилась адская 
мука, которую он испытывал в течение полугода. Теперь ему было дано переживать 
особую радость и великий покой примирения с Богом; его душой овладело новое 
сладостное чувство любви к Богу и к людям, ко всякому человеку. Прекратилась 
молитва покаяния; ушло то неудержимое горячее искание прощения, которое не 
давало ему смежить очей сном. Но означало ли это, что теперь он спокойно мог 
предаться сну? Конечно, нет. Познавшая свое воскресение и увидевшая свет 
подлинного и вечного бытия, душа Симеона первое время после Явления 
переживала пасхальное торжество. Все было хорошо: и мир великолепен, и люди 
приятны, и природа невыразимо прекрасна, и тело стало иным, легким, и сил 
словно прибавилось, и слово Божие радует душу, и ночные бдения в храме и 
особенно молитвы в келлии наедине - стали сладостны. От избытка радости душа 
жалела людей и молилась за весь мир. 


Через некоторое время, в праздничный день, после всенощного бдения в храме, 
утром, когда брат Симеон прислуживал в общей трапезе, его вторично посетила 
благодать, подобная по роду первой, но с несколько меньшей силой, и затем 
постепенно ощутимое действие ее стало слабеть. Память о познанном сохранялась, 
но мир и радость в чувстве и сердце умалялись, а на смену им приходили 
недоумение и боязнь потери… 


Симеон, полный недоумения, пошел в Старый Русик за советом к старцу Отцу 
Анатолию. Последний, услышав о всем происходящем с молодым монахом, говорит 
ему: 

- Ты, наверно, много молишься? 

- Я молюсь непрестанно, - ответил Симеон. 

- Думаю, что ты неправильно молишься, и потому так часто видишь бесов. 

- Я не понимаю, что значит правильно или неправильно молиться, но я знаю, что 
надо всегда молиться, и потому постоянно молюсь. 

- Во время молитвы ум храни чистым от всякого воображения и помысла и 
заключай его в слова молитвы, - сказал ему Старец Анатолий и объяснил при этом, 
что значит "чистый" ум и как его "заключать" в слова молитвы. 

У старца Анатолия Симеон провел достаточно времени. Свою поучительную беседу 
отец Анатолий закончил словами нескрываемого удивления: "Если ты теперь такой, 
то что же ты будешь под старость?"… 


Совет старца Анатолия, - заключать ум в слова молитвы, несколько помог Симеону 
очиститься умом, но не достаточно, и тогда пред ним во всей своей силе стал; 
задача аскетической "борьбы с помыслом"… 


Прошло пятнадцать лет со дня явления ему Господа. И вот однажды в одно из таких 
мучительных ночных борений с бесами, когда, несмотря на все старания, чисто 
молиться не давалось, Силуан встает с табурета, чтобы сделать поклоны, но видит 
пред собой огромную фигуру беса, стоящего впереди икон и ожидающего поклона 
себе; келлия полна бесов. Отец Силуан снова садится на табурет и, наклонив 
голову, с болезнью сердца говорит молитву: 

"Господи, Ты видишь, что я хочу молиться Тебе чистым умом, но бесы не дают мне. 
Научи меня, что должен я делать, чтобы они не мешали мне?" И был ему ответ в 
душе: 

"Гордые всегда так страдают от бесов". 

"Господи, - говорит Силуан, - научи меня, что должен я делать, чтобы смирилась 
моя душа". 

И снова в сердце ответ от Бога: 

"Держи ум твой во аде, и не отчаивайся"… 


Он духом проник в тайну борьбы Преподобного Серафима Саровского, который 
после явления ему Господа в храме, во время Литургии, переживая потерю 
благодати и богооставленность, тысячу дней и тысячу ночей стоял в пустыне на 
камне, взывая: "Боже, милостив буди мне грешному". 

Ему открылся подлинный смысл и сила ответа Преподобного Пимена Великого 
своим ученикам: "Поверьте, чада! Где сатана, там и я буду". 

Он понял, что Преподобный Антоний Великий был послан Богом к 
Александрийскому сапожнику учиться тому же деланию: от сапожника он научился 
помышлять: "Все спасутся, один я погибну"….


По мере того, как возрастали благодатные посещена по силе своей и 
продолжительности, возрастала в душе Силуана благодарность Богу: "О Господи, 
как же Тебя благодарить за эту новую неисповедимую милость: невежде и грешнику 
Ты открываешь тайны Свои. Мир погибает в оковах отчаяния, а мне, последнему и 
худшему всех, Ты открываешь вечную жизнь. Господи, не могу я один, дай всему 
миру познать Тебя". Постепенно и молитве его начинает преобладать скорбь о 
мире, неведающем Бога. "Молиться за людей - это кровь проливать", говорил 
Старец, Духом Святым наученный любви Христовой….


Помним его беседу с одним монахом-пустынником который говорил: 

- Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть вечном огне. 

Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. 
На это Старец Силуан с видимым душевным волнением сказал: 

- Ну, скажи мне, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь оттуда видеть, 
как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен? 

- А что поделаешь, сами виноваты, - говорит тот. Тогда Старец со скорбным лицом 
ответил: 

- Любовь не может этого понести... Нужно молиться за всех…


Внешне Старец держался очень просто. Ростом он был выше среднего; крупный, но 
не великан. По телу он не был сухим, но не был также и грузным. Сильный торс, 
крепкая шея, крепкие, пропорциональные торсу ноги с большими ступнями. 
Рабочие руки, сильные, с большими ладонями и крупными пальцами. Лицо и голова 
очень гармонических пропорций. Красивый, округлый умеренный лоб, чуть больший 
длины носа. Нижняя челюсть крепкая, волевая, но без чувственности и жестокости. 
Глаза темные, небольшие; взгляд спокойный, мягкий, по временам проницательно-
пристальный; часто усталый от многого бдения и слез. Борода большая, густая, 
несколько с проседью. Брови густые, несросшиеся, низкие, прямые, как у 
мыслящих людей. Волосы на голове темные, до старости умеренно густые. Его 
несколько раз фотографировали, но всегда он выходил неудачно. Крепкие, 
мужественные черты его лица выходили сухими, жесткими, грубыми, тогда как в 
жизни он производил впечатление, скорее, приятное своим мирным и благодушным 
лицом, которое от малого сна и многого поста и умиления часто бывало бледным, 
мягким, совсем не суровым. Так бывало обычно, но иногда он преображался до 
неузнаваемости. Бледное, чистое лицо с каким-то особым просветленным 
выражением бывало настолько поразительным, что смотреть на него не было сил; 
глаза при взгляде на его лицо опускались. Невольно вспоминалось Священное 
Писание, где говорится о славе лица Моисея, на которую не мог взирать народ. 
Жизнь его была умеренно суровая, с совершенным невниманием к внешности и 
большим небрежением о теле. Как большинство афонских подвижников, тела 
своего он не мыл. Одевался, грубо, как рабочие монахи, носил на себе много 
одежды, потому что за годы полного небрежения о теле часто простужался и 
страдал oт ревматизма. Во время своего пребывания на Старом Русике он сильно 
простудил себе голову, и мучительные головные боли вынуждали его ложиться в 
постель. Ночи тогда он проводил вне стен собственно Монастыря, в большом 
помещении продовольственного склада, которым заведовал; делал он это ради 
большего уединения… 


Старец Силуан был человек удивительно нежного сердца, умиленной любви, 
чрезвычайной чуткости и отзывчивости на всякую скорбь и страдание, при полном 
отсутствии болезненной женственной чувствительности. Постоянный, глубокий 
духовный плач никогда не впадал и слезливую сентиментальность. Неусыпная 
внутренняя напряженность не имела и тени нервозности. 

Достойно немалого удивления великое целомудрие этого мужа при его столь 
могучем и сильном теле. Он крепко хранил себя даже от всякого помысла, 
неугодного Богу, и несмотря на это, совершенно свободно, ровно и непринужденно, 
с любовью и мягкостью общался и обращался со всеми людьми независимо от их 
положения и образа жизни. В нем не было и тени гнушения даже нечисто 
живущими людьми, но в глубине души он скорбел об их падениях, как любящий 
отец или мать скорбят о преткновениях своих нежно-любимых детей. 

Искушения он встречал и переносил с великим мужеством. Это был человек вполне 
бесстрашный и свободный, но вместе с тем в нем не было и намека на дерзость. 
Бесстрашный, он пред Богом жил в страхе: оскорбить Его хотя бы помыслом 
дурным - он действительно боялся. 

Большого мужества, он в то же время был исключительной кротости. Мужество и 
кротость - какое редкое и необычной красоты сочетание….


Старец никогда не смеялся до звука; никогда не говорил двусмысленно, не 
насмехался и даже не подшучивал над людьми. На обычно серьезно спокойном 
лице его иногда намечалась едва уловимая улыбка, на раскрывавшая губ, если 
только при этом он не произносил слова. 

В нем не было гнева, как страсти; но при удивительной мягкости, редкой 
уступчивости и послушании у него была великая твердость сопротивления всему 
ложному, лукавому, гнусному, не прилеплялось к нему осуждение, пошлость, 
мелочность и подобное; здесь проявлялась его упорная неподатливость, но так, 
чтобы не оскорбить принесшего что-либо подобное, не оскорбить не только 
внешне, но, что главное, и движением своего сердца, потому что чуткий человек 
уловит и его. Достигал он это тем, что, молясь внутренне, оставался спокойным, 
невосприимчивым ко всему дурному. Редкой силы воля - без упрямства; простота, 
свобода, бесстрашие и мужество - с кротостью и мягкостью; смирение и 
послушание - без униженности и человекоугодия - это был подлинно человек, образ 
и подобие Бога… 


Помним его рассказ об одном замечательном русском подвижнике - Отце 
Стратонике, приехавшем с Кавказа посетить Афон. Отец Стратоник имел редкий 
дар слова и молитвы с плачем; многих пустынников и монахов на Кавказе 
восставил он от расслабления и уныния к новому подвигу, раскрывая им пути 
духовной брани. И на Афоне о. Стратоник был принят в кругу подвижников с 
большой любовью, и вдохновенное слово его производило на многих глубокое 
впечатление. Богатое рассуждение, красивый и сильный ум, обширный опыт, дар 
подлинной молитвы - все делало его центральной фигурой в кругу подвижников. 
Провел он на Святой Горе около двух месяцев и начал уже печалиться, что 
напрасно поднял большой труд далекого путешествия ради "пользы"; сам он из 
встреч с афонскими монахами ничего нового не приобрел. Пришел он к духовнику 
Русского Монастыря Святого Пантелеймона - Старцу Агафодору и, рассказав о 
своей печали, просил указать кого-либо из отцов, с кем можно было бы поговорить 
о послушании и других деланиях монаха. Отец Агафодор послал его погостить на 
"Старый Русик", где в то время (до войны 1914 г.) собралось несколько 
замечательных подвижников из братии Монастыря. 


Старый Русик расположен в горах, на высоте, приблизительно, 250 метров над 
уровнем моря, на восток от Монастыря, в расстоянии - час и десять минут ходу. Там 
был установлен более строгий постнический режим, чем в Монастыре. Место это 
пустынное, безмолвное, и потому туда тянулись монахи, желавшие большего 
уединения ради делания умной молитвы. В то время там жил и Отец Силуан. Отца 
Стратоника в Старом Русике приняли с большим расположением. Он много 
беседовал с отцами Русика и наедине и в группах... Все были увлечены тем, что 
говорил Отец Стратоник, который не только как гость имел преимущество, но и по 
дару слова превосходил прочих. Отец Силуан из присутствующих был более 
молодой и потому, естественно, сидел в углу келлии и молчал. Он внимательно 
прислушивался к каждому слову кавказского подвижника. После беседы Отец 
Стратоник, еще не посетивший отдельно О. Силуана, выразил желание побывать у 
него на "калибке", которую он выстроил себе в расстоянии 5-6 минут на юго-восток 
от братского корпуса ради уединения. Условились на следующий день, в 3 часа. В 
ту ночь О. Силуан много молился, чтобы Господь благословил их встречу и беседу… 


Беседа между двумя подвижниками началась легко и сразу приняла желательный 
характер. И тот и другой духом постоянно были устремлены к единой цели, и ум их 
неотрывно жил все теми же вопросами, которые для них были единственно 
насущно важными. 

Силуан, накануне внимательно слушавший Отца Стратоника, заметил, что 
последний говорил "от своего ума", и что слово его о встрече воли человеческой с 
волею Божиею и о послушании было "неясным". 

Беседу он начал тремя вопросами, на которые просил ответа:
"Как говорят совершенные?", 
"Что значит предаваться на волю Божию?", 
"В чем сущность послушания?" 

Повидимому та удивительная атмосфера духа, в которой он пребывал, сразу 
повлияла на Отца Стратоника; он почуял важность и глубину вопросов, и задумался. 
После некоторого молчания он сказал: 

- Я этого не знаю... Вы мне скажите. 

Силуан ответил: 

- Они от себя ничего не говорят... Они говорят лишь то, что дает им Дух. 

Отец Стратоник в этот момент, видимо, переживал то состояние, о котором говорил 
Силуан. Ему открылась новая тайна духовной жизни, дотоле ему неведомая. Он 
ощутил свои недочеты в прошлом, он понял, как был еще далек от совершенства, 
мысли о котором ему приходили после стольких встреч с монахами, когда 
очевидным было его превосходство.…


Вскоре после этой беседы О. Стратоник, покинув Старый Русик, пошел к 
пустыннику О. Вениамину. Это был человек редкого благородства, умный, 
начитанный, с богатым рассуждением; во всем его облике, в лице и в тонком, 
высоком, сухом силуэте, отразилась какая-то невысказанная внутренняя трагедия. 
Он десятки лет безмолвствовал на "Калягре", и нам хотелось бы многое рассказать 
об этом замечательном подвижнике, но не считаем возможным позволить себе 
здесь подобных отступлений, чтобы не удлинить повествования о главном 
предмете. О. Стратоник и раньше часто посещал О. Вениамина, и они много 
беседовали, но на сей раз он, сверх обыкновения, был молчалив и задумчив. О. 
Вениамин спросит его об одном, - молчание в ответ; спросит о другом, - то же 
самое. Наконец, с удивлением раскрывая руки, со свойственной ему несколько 
театральной грацией, он спрашивает: 

- Отец Стратоник, что с Вами? Я Вас не узнаю. Всегда Вы бывали таким бодрым, а 
теперь сидите печальный, и закрылись Ваши вдохновенные уста... Что с Вами? 

- Что же я Вам скажу на Ваши вопросы? - отвечает О.Стратоник. - Не мне об этом 
говорить; у Вас есть Отец Силуан, его спросите. Удивился О.Вениамин. Силуана он 
знал давно, любил его и уважал, но не считал настолько великим, чтобы 
обращаться к нему за советами… 


Однажды О. Вениамин Калягрский, гуляя в праздничный день по монастырскому 
лесу с О. Силуаном, предложил ему пойти к замечательному и весьма известному 
тогда на Афоне - Старцу О. Амвросию, духовнику Болгарского Монастыря "Зограф". 
Силуан немедленно согласился... Идут... О. Вениамин полюбопытствовал, о чем 
Силуан будет спрашивать Старца Амвросия. 

- Я ни о чем не думаю спрашивать Старца, - ответил Силуан.-

У меня сейчас нет никаких недоумении. 

- Тогда зачем же ты идешь? 

- Я иду, потому что ты так хочешь. 

- Но ведь к старцам ходят ради пользы. 

- Я отсекаю мою волю пред тобой, и в этом моя польза, большая, чем от какого бы 
то ни было совета Старца. Удивился этой беседе О. Вениамин, но и на сей раз не 
понял он Силуана. 

Незадолго перед своей кончиной О. Вениамин из пустыни приехал в Монастырь 
Святого Пантелеймона. Он заболел водянкой и слег в больницу, которую содержит 
Монастырь ради
пустынников и вообще бездомных странников… 

Вскоре после своего приезда, О. Вениамин был у О. Силуана, и они имели большую 
и важную беседу. Нам пришлось посетить О. Вениамина в больнице на другой день. 
Он весь был под впечатлением этой беседы с О. Силуаном и много раз с 
нескрываемым чувством удивления и благодарности повторял:  - Какого друга дал 
мне Господь!... Вы знаете, как он все раскрыл во мне... Потом дал мне три 
указания, несколько раз повторил их, чтобы я не забыл, и в заключение добавил 
строго, как бы большой гвоздь вбил: "Если не сделаешь так, как говорю, то не 
спасешься"… 

Так только под конец своей жизни он узнал, кто был Силуан; прежде он относился к 
нему хотя и очень дружественно, однако несколько снисходительно, как к хорошему 
монаху, но все же младшему. Подобным образом произошло и с некоторыми 
другими отцами на Святой Горе, которые лишь после смерти О.Силуана оценили 
его….


Однажды мы спросили Старца: "Хлопотливое экономское послушание, при 
необходимости общаться со множеством людей, не вредило ли монашескому 
безмолвию?" На это Старец ответил:

- Что есть безмолвие? Безмолвие - это непрестанная молитва и пребывание ума в 
Боге. Отец Иоанн Кронштадтский всегда был с народом, но он больше был в Боге, 
чем многие пустынники. Экономом я стал за послушание, и за благословение 
Игумена мне на этом послушании было лучше молиться, чем на Старом Русике, 
куда я по своей воле отпросился ради безмолвия... Если душа любит народ и 
жалеет его, то молитва не может прекратиться… 


В 1932 году Монастырь посетил один католический доктор, Отец Хр. Б. Он много 
беседовал с О. В. по разным вопросам жизни Святой Горы и между прочим 
спросил: 

- Какие книги читают Ваши монахи? 

- Иоанна Лествичника, Аввы Дорофея, Федора Студита, Кассиана Римлянина, 
Ефрема Сирина, Варсануфия и Иоанна, Макария Великого, Исаака Сирина, 
Симеона Нового Богослова, Никиты Стифата, Григория Синаита, Григория Паламы, 
Максима Исповедника, Исихия, Диадоха, Нила и других Отцов, имеющихся в 
"Добротолюбии", - ответил О. В. 

- Монахи ваши читают эти книги!... У нас читают их только профессора, - сказал 
доктор, не скрывая своего удивления. 

- Это настольные книги каждого нашего монаха, - ответил О. В. - Они читают также 
и иные творения Святых Отцов Церкви и сочинения позднейших писателей-аскетов, 
как, например: Епископа Игнатия Брянчанинова. Епископа Феофана Затворника, 
Преподобного Нила Сорского, Паисия Величковского, Иоанна Кронштадтского и 
других. 

Об этой беседе О. В. рассказал Старцу Силуану, которого глубоко почитал. Старец 
заметил: 

- Вы могли бы рассказать доктору, что наши монахи не только читают эти книги, но 
и сами могли бы написать подобные им... Монахи не пишут, потому что есть уже 
многие прекрасные книги, и они ими довольствуются, а если бы эти книги почему-
либо пропали, то монахи написали бы новые… 


Помним такой случай. В Монастыре немалое время гостил один православный 
иностранец, на которого встреча со Старцем произвела глубокое впечатление. Он 
полюбил Старца и часто ходил к нему; об этом узнали монахи. Как-то один из 
наиболее влиятельных соборных старцев, Иеромонах Н., человек начитанный и 
живого ума, встретив его в коридорах Монастыря, сказал: 

- Не понимаю, почему вы, ученые академики, ходите к Отцу Силуану, 
безграмотному мужику? Разве нет кого-нибудь поумнее, чем он? 

- Чтобы понять Отца Силуана, надо быть "академиком", - ответил гость не без боли 
в душе. 

Тот же Иеромонах Н., продолжая не понимать, почему Старца Силуана почитают и 
посещают "ученые" люди, беседуя с О.Мефодием, монахом, много лет 
заведовавшим книжной лавкой Монастыря, заметил: 

- Удивляюсь, зачем они к нему ходят. Он, небось, ничего не читает. 

- Он ничего не читает, но все делает, а другие много читают, но ничего не делают, - 
ответил Отец Мефодий… 


Около 10-ти часов утра, после обеда, я зашел к нему в келлию. Он сидел на стуле у 
столика. Увидав его изменившимся, я спросил: 

- Старец, что с Вами? 

- Я не здоров. 

- Что с Вами? 

- Не знаю. 

Встав со стула, он глубоко сел на постель, откинувшись спиной на стену, правою 
рукою поддерживая тело в полулежачем положении; медленно выправляя шею, он 
поднял голову: на лице его изобразилось страдание. 

Я спросил: 

- Старец, Вы хотите умереть? 

- Я еще не смирился, - ответил он. 

Постепенно он поднял ноги на постель, а голову опустил на подушку; и так одетый 
лежал. После некоторого молчания я сказал: 

- Старец, Вы бы легли в больницу. 

- Не хочется мне идти в больницу, потому что там народ, и потом положат опять, 
как прошлый раз, под часами, а они своим стуком мешают молиться. 

- Но здесь больному нельзя оставаться; кто Вам сможет служить?.. а там все-таки 
удобнее. 

- Если бы они дали мне отдельную комнату, то я пошел бы в больницу….


Последние дни своей жизни, с начала болезни до кончины, Старец молчал... 

В пятницу 10/23 сентября, вечером, незадолго до захода солнца пришел к нему 
духовник Иеросхимонах Сергий, чтобы прочитать над ним умилительный канон 
Божией Матери на исход души, именуемый "отходная". Подойдя к постели 
больного, духовник сказал: 

- Благословите, Отец Силуан. Старец открыл глаза и молча мягко посмотрел на нас. 
Лицо его было болезненно бледным, но спокойным. Видя Старца молчащим, 
духовник спросил: 

- А что, Отец Силуан, Вы узнаете нас? 

- Узнаю, - ответил он тихим голосом, но ясно. 

- А как Вы себя чувствуете? 

- Хорошо, мне хорошо. Был ли этот ответ аскетическим желанием скрыть свои 
страдания и не выявить их жалобой на болезнь, или Старец действительно 
чувствовал себя настолько хорошо духовно, что болезнь уже не воспринималась и 
не нарушала мира души, - не знаю. 

- Мы пришли помолиться с Вами и прочитать канон Божией Матери... хотите? - 
сказал духовник. 

- Да, хочу... спасибо... очень хочу. 

Духовник начал читать канон. Старец бледный лежал на спине спокойно, 
неподвижно, с закрытыми глазами; правая рука на груди, левая вдоль тела. Не 
перемещая его левой руки, я осторожно нашел его пульс; он был очень плохой: то 
совсем слабый, едва ощутимый, то большего наполнения, но и в том и другом 
случае настолько аритмичен, что в течение полминуты переменился несколько раз. 
Кончилось чтение отходной. Старец снова открыл глаза, тихо поблагодарил нас, и 
мы простились "до утра". В полночь в комнатушку зашел больничар, отец Николай. 
Старец спросил его: 

- Утреню читают? 

- Да, - ответил больничар, и добавил: - Нужно что-нибудь? 

- Спасибо, ничего не нужно. 

Спокойный вопрос Старца, такой же ответ его больничару на предложение услуг, и 
то, что он слышал чтение, которое до его угла вообще едва доносится, все это 
показывает, что он был в полном сознании и самообладании. Когда кончилось 
чтение утрени, т.е. через полтора часа после этой короткой беседы, отец Николай 
снова заглянул к Старцу и был крайне удивлен, найдя его уже скончавшимся. Никто 
не слышал его кончины; даже те, которые лежали близко к нему. Так тихо отошел 
он к Богу. 

"Старец Силуан Афонский", Москва, 1996. 



       + + +

Выпуск составлен Российской Ассоциацией преподобного Силуана Афонского

Мнение составителей может не совпадать с мнением авторов текстов, имеющихся в Интернете. Составители не несут ответственности за информацию, поступающую из Интернета.

Комментарии или отзывы на материалы наших предыдущих бюллетеней принимаются к публикации, если они достаточно аргументированы и не содержат оскорбительных выпадов в адрес оппонентов. В противном случае присылаемые замечания оставляются без внимания (не обсуждаются и не рецензируются).